Как устроена экономика Израиля

Есть страны, которые становятся богатыми благодаря ресурсам или географии. Израиль разбогател практически вопреки всему этому. У него нет значимых полезных ископаемых: разведанных запасов нефти хватило бы на три часа мировой добычи. У него нет ни одной сухопутной границы, ведущей к дружественному рынку, только пустыня, море и соседи, с которыми он либо воевал, либо все еще формально в состоянии войны. Внутренний рынок — 9,7 миллиона человек, что меньше Москвы. И при этом номинальный ВВП на душу населения в Израиле — около 70 тысяч долларов, что выше, чем в крупнейших странах Европы, и ставит страну на 13-е место в мире.

Не менее странно и то, кто построил эту капиталистическую историю успеха. Государство Израиль создавали убежденные социалисты, многие из которых на полном серьезе считали частную собственность на средства производства пережитком, а колхоз (в местном варианте «киббуц») — образцом будущего. Эти люди построили страну, которая сегодня уступает по числу компаний на бирже NASDAQ только США и Китаю.

Разберемся, как страна с историей в три тысячи лет, дважды почти стертая с карты, устроена экономически — откуда взялось ее единственное настоящее конкурентное преимущество, как оно несколько раз меняло форму, и что происходит с экономикой прямо сейчас, когда шаткое перемирие с Ираном, заключенное в июне, за считанные дни до публикации этого материала было объявлено расторгнутым.

Ключевые цифры:

• ВВП на душу населения — около 70 тыс. долларов, 13-е место в мире, выше, чем в Германии, Великобритании или Франции.
• Пять банков контролируют 97% рынка, и ни одного иностранного банка в стране нет вообще.
• Иностранные компании производят лишь 12% ВВП Израиля, зато финансируют 56% всех инвестиций в разработки (R&D).
• Три года конфликта (2023–2026) обошлись экономике в сумму, сопоставимую с 20% годового ВВП, но биржевой индекс Тель-Авива TA-125 за это время вырос более чем на 120%.

Страна, у которой не было причин для успеха

Если бы в начале XX века экономиста попросили предсказать, какая территория Ближнего Востока станет самой богатой и технологически развитой, Палестина оказалась бы последней из всех возможных кандидатов. Плодородной земли мало: теоретически пригодны для обработки менее 30% территории, а практически обрабатывается около 12%, притом что среднемировой показатель — 14,5%. Полезных ископаемых почти нет. Единственный крупный водный ресурс — Галилейское море (пресноводное озеро Кинерет), но и его постоянно оспаривают соседи.

География подвела особенно жестоко: Израиль граничит по суше только с государствами, с которыми либо воевал, либо воюет опосредованно: Египтом, Иорданией, Ливаном, Сирией. При этом сегодняшний Израиль — это страна с плотностью населения на уровне Англии (а Англия давно и заслуженно считается тесной страной), с показателями ВВП на душу населения, обгоняющими большинство стран Западной Европы.

Единственное, что у страны действительно было в достатке, — это люди с определенным набором навыков и определенной историей. Чтобы понять, откуда взялось это своеобразное экономическое ДНК, нужно вернуться на две тысячи лет назад — туда, где начинается разговор об экономике евреев вообще, а не только государства Израиль.

Храм как центробанк: экономика Иерусалима

До 70 года нашей эры Иерусалим был не просто религиозным центром иудаизма — он был крупнейшим деловым центром провинции, а Храм в буквальном смысле выполнял функции центрального банка и товарной биржи одновременно.

Экономика города строилась на нескольких опорах. Первая — торговля скотом: животные требовались для жертвоприношений в огромных объемах, причем значительная часть (по некоторым оценкам, более трети) поступала на рынок из-за пределов провинции, из отдаленных областей вокруг. Мясо и шкуры, остававшиеся после жертвоприношений, тоже уходили на рынок, так что Храм фактически функционировал как крупнейшая скотобойня и мясной рынок региона.

Вторая опора — обмен валюты. Храмовый налог принимался только в определенной монете, а расчеты в провинции шли в самых разных валютах, так что в городе процветала индустрия обмена. Сам Храм при этом выполнял функции кредитного учреждения: состоятельные жители Иудеи хранили в нем свои сбережения, а сам он финансировал торговлю и строительные проекты.

Третья и, возможно, важнейшая опора — паломнический туризм. По праздникам население Иерусалима, по разным оценкам историков составлявшее от 20 до 70 тысяч постоянных жителей (для сравнения, Рим на тот момент насчитывал около миллиона человек), кратно увеличивалось за счет паломников. Это требовало огромной по меркам античности туристической инфраструктуры: временного жилья, «быстрого питания», логистики.

Строительная отрасль в античном Иерусалиме работала соответствующими темпами: последняя масштабная реконструкция Храма, завершившаяся к середине 60-х годов I века, оставила без работы, по оценкам историков, порядка 18 тысяч строителей — и это увольнение большой массы рабочих рук считается одним из факторов, приведших к антиримскому восстанию.

Разрушение Иерусалима римлянами в 70 году стало не только религиозной, но и экономической катастрофой: провинция разом потеряла рынок сбыта сельскохозяйственной продукции, центр торговли скотом, финансовый центр и туристический поток.

Попытка императора Адриана «восстановить процветание» провинции строительством нового языческого города на месте Иерусалима привела к обратному результату — восстанию Бар-Кохбы (132–135 годов), подавление которого, по свидетельству античных источников, стоило Иудее сотен тысяч жизней и обезлюдило провинцию на столетие: город на месте Иерусалима после подавления восстания, по позднейшим оценкам, не превышал нескольких тысяч жителей.

Грамотность как капитал, или почему евреи такие умные

Экономическая история следующих веков определяется одной законодательной реформой, случившейся еще до разрушения Храма. Первосвященник Иошуа бен Гамла в 60-х годах I века провел решение, обязавшее обучать грамоте всех еврейских мальчиков с шести-семи лет. Именно это решение, а не какая-то особая предпринимательская жилка, стало фундаментом еврейской экономической специализации.

Логика простая, хотя и сработала она не сразу. К XI веку в Европе читать и хоть как-то писать умели менее 5% мужского населения. У евреев, расселявшихся по континенту после серии катастроф Темных веков (эпидемии и переселение почти уничтожили еврейское население Южной Европы к VII веку), этот показатель составлял от 60% до 90% в зависимости от региона.

В обществе, где банковское дело, торговля на расстоянии и передача сложных технических знаний требовали именно письменной коммуникации, грамотность оказалась редким, а значит, дорогим ресурсом. Плюс к этому — христианам вплоть до XVI–XVII веков было прямо запрещено кредитовать друг друга под процент. При этом католическая Европа отчаянно нуждалась в кредите, и роль кредиторов заняли грамотные меньшинства: евреи, армяне, отчасти ломбардцы.

У этого преимущества обнаружилась и темная сторона. Долговые рынки Средневековья были устроены жестоко: капитал был дорог, у заемщика фактически не было шансов создать резервы, и рано или поздно — при неурожае, кораблекрушении или разбойном нападении — он оказывался банкротом. Каждый цикл такого рода заканчивался ростом социального напряжения, и виноватым чаще всего оказывался кредитор, а не сама структура долгового рынка. Отсюда регулярные изгнания евреев из европейских городов и стран, после которых каждый раз правители списывали себе и своим подданным неудобные долги одним махом.

Польский эксперимент: откуп, аренда и водка

Массовые изгнания евреев из Испании и Португалии в 1490-х годах сформировали три направления миграции. Одно — на юг, в Османскую империю. Второе, сравнительно небольшое — на север, в Нидерланды, чей формирующийся капитализм нуждался в предпринимателях и предлагал относительно либеральные условия. Третье, самое масштабное, — на восток, в Польшу.

Для беженцев Польша подходила по всем параметрам: огромная территория с плодородной землей, традиционный экспортер зерна, отстающая в развитии финансов и торговли, с менее грамотным местным населением, занятым в основном сельским хозяйством.

Еще в 1264 году, за столетия до основной волны миграции, князь Великой Польши Болеслав Благочестивый выдал евреям хартию (Калишский статут), гарантировавшую личную свободу, право на собственный суд и защиту от обвинений в ритуальных преступлениях, — документ по меркам феодальной Европы почти революционный, впоследствии подтвержденный польскими королями и остававшийся основой правового статуса евреев в Польше вплоть до конца Речи Посполитой.

Ключевой экономической инновацией, закрепившей особое положение евреев в Польше, было то, что подушный налог с них шел напрямую в королевскую казну, минуя местные бюджеты. Королям это было выгодно — и в обмен они последовательно защищали право евреев заниматься финансовым бизнесом и оптовой торговлей, даже когда гильдии и местные торговцы требовали ограничений.

К концу XVI века в Люблине сложился уникальный для Европы институт — Ваад (Совет четырех земель), фактически еврейский парламент с собственным правом издавать законы для еврейского населения и собирать в его пользу налоги; он просуществовал почти два столетия, до 1764 года, и не имел аналогов нигде в тогдашней Европе, кроме, пожалуй, системы миллетов в Османской империи.

Вокруг этой институциональной рамки в Польше сложилось три вида бизнеса, ставших фундаментом еврейской экономики на следующие два с лишним века.

Первый — откуп: право за фиксированную плату собирать в пользу короны или магната налоги или доходы от государственных монополий. Сам Ваад в 1580 году официально запретил своим членам брать в откуп королевские налоги высшего уровня именно потому, что это вызывало направленную против всей общины ненависть. Но запрет соблюдался далеко не всегда, и наиболее удачливые предприниматели, имевшие связи с двором или магнатами, формировали отдельный класс еврейской деловой элиты.

Второй — аренда: управление недвижимостью, землей или производственными мощностями магнатов в обмен на фиксированную плату или процент. Управлять удаленными поместьями самим польским аристократам было хлопотно и невыгодно, а еврейские арендаторы, кровно заинтересованные условиями контракта в максимизации прибыли, зачастую оказывались эффективными управляющими. Пока дела шли хорошо, магнаты их защищали. Как только доходность падала, у арендатора часто не оставалось иного пути, кроме как стать козлом отпущения перед разъяренными крестьянами, а накопленное им состояние присваивал арендодатель.

Третий — производство и продажа алкоголя. Здесь экономическая логика была почти абсурдной: Польша производила зерна больше, чем могла выгодно продать на внешних рынках, а значит, требовался искусственный внутренний спрос, чтобы хозяйства не теряли выручку. Таким спросом стала переработка зерна в водку — самый маржинальный способ его утилизации, поскольку конечный продукт легко хранить, перевозить и продавать.

От крестьян, по сути, требовалось много работать и много пить, чтобы аграрная экономика магнатов оставалась прибыльной. Вокруг откупа на алкоголь выстраивалась целая пирамида: держатель откупа организовывал производство, магнат инвестировал в сеть таверн, таверны сдавались в аренду еврейским семьям победнее, часть населения пила в долг у управляющих тавернами, которые занимали деньги у еврейских же кредиторов, а долги нередко просто вычитались из полагавшихся крестьянам выплат. По разным оценкам историков, к середине XVIII века до 85% польских евреев были так или иначе связаны с алкогольным бизнесом, а к середине XIX века порядка 85% таверн в Польше управлялись евреями.

Крах модели и появление черты оседлости

Первый удар по польской экономической модели нанесла Тридцатилетняя война (1618–1648), не затронувшая Польшу напрямую, но обрушившая европейский спрос на зерно на фоне катастрофической убыли населения в Европе (по разным оценкам, страны-участницы потеряли от 20% до половины жителей). Польское зерно, доставка которого и без того обходилась недешево, оказалось никому не нужно. Экономический кризис почти сразу перерос в политический: юго-восточные территории страны, наиболее удаленные от балтийских торговых путей и потому пострадавшие сильнее прочих, восстали.

Восстание Богдана Хмельницкого (1648 год) и последовавшая за ним многолетняя война обернулись катастрофой прежде всего для еврейских местечек на территории нынешней Украины: они оказывались легкой добычей, поскольку польские гарнизоны их защищать не спешили, а сама роль евреев как управляющих поместьями, кредиторов и откупщиков алкоголя делала их удобной мишенью для ненависти восставших. Точные цифры погибших историки оценивают по-разному и часто спорят о степени завышения ранних источников, но масштаб бедствия был таким, что оно осталось в еврейской исторической памяти как одна из крупнейших катастроф до Холокоста.

Ослабленная войнами Польша агонизировала еще столетие, пока в последней трети XVIII века не была окончательно поделена между Россией, Пруссией и Австрией — с одинаковыми, в сущности, экономическими, но принципиально разными политическими последствиями для евреев, оказавшихся в разных империях.

В Австрии и Пруссии власти взяли курс на ассимиляцию. Еврейское просвещение (Хаскала) охватило значительную часть общин: переход на немецкий язык в быту, светские школы вместо религиозных, отказ от традиционной одежды, расселение. К началу XIX века евреи немецкоязычных земель были в массе своей ориентированы на интеграцию, хотя внутри общин это порождало острый конфликт между «прогрессивным» и «консервативным» (в основном раввинским) течениями.

В России евреи оказались за чертой оседлости, специально отрезанные от возможности ассимилироваться. Российские власти предпринимали попытки изменить экономический уклад общины: с 1804 года действовал указ, разрешавший и поощрявший создание еврейских земледельческих колоний на юге империи — с льготами, ссудами и освобождением от воинской повинности. Пилотный проект оказался популярен настолько, что власти пару раз были вынуждены приостанавливать прием новых колонистов из-за нехватки денег на ссуды. Бюджетные деньги массово разворовывались чиновниками, а у переселенцев не было опыта земледелия. К 1860-м годам осело на земле лишь около нескольких десятков тысяч человек из нескольких миллионов евреев Российской империи, и в 1866 году Александр II программу окончательно свернул, снова ограничив право евреев покупать землю.

Оставшись в местечках за чертой оседлости без реального доступа к земле и без прежнего польского рынка финансовых и посреднических услуг, еврейское население России выработало для себя две модели адаптации. Одна — это уход в хасидизм, традиционную общину, религиозную жизнь и отказ от экономической конкуренции. Вторая — это сионизм, выросший из бедствующих местечек, где на почве традиции цдаки (благотворительности) строились кассы взаимопомощи, а безработные интеллектуалы, пытавшиеся заработать посредничеством, искали себе применение. Именно поэтому в основе сионистской идеи с самого начала лежали принципы коллективного хозяйствования — они выросли из вполне конкретного опыта российской черты оседлости.

От поселений к собственному государству

К концу XIX века на территории будущего Израиля (тогда — периферийной провинции Османской империи) существовало сравнительно небольшое еврейское население, живущее во многом на пожертвования диаспоры (традиция, восходящая еще к храмовым временам) и занятое по большей части религиозной жизнью. Массовая эмиграция из Российской империи на фоне погромов конца XIX века начала менять эту картину. Из общего потока переселенцев на земли Палестины уезжало не более 2%, но это были в основном носители сионистских идей.

Экономика ишува («поселения») выстраивалась на четырех опорах. Первая — социалистическое сельское хозяйство (киббуцы, коллективные хозяйства). Вторая — унаследованная британская финансовая система: банки, основанные в подмандатной Палестине с британским участием, задали конструкцию будущей израильской банковской системы. Третья — финансирование диаспоры, прежде всего богатой европейской, продолжавшей многовековую традицию поддержки Земли Обетованной. Четвертая — обслуживание британского военного контингента, нуждавшегося в продовольствии, одежде и запчастях. Эта ниша станет отправной точкой для появления первой промышленности будущего Израиля.

Холокост, уничтоживший шесть миллионов человек, значительно сократил европейскую еврейскую диаспору, которая веками была источником капитала и пожертвований. После 1945 года из Германии, Польши и Австрии на исторические земли хлынул поток людей, переживших лагеря и гетто. Сотни тысяч людей без гражданства и без средств к существованию вызывали международное сочувствие — и это склонило Британию к решению о разделе Палестины.

Провозглашение государства в мае 1948 года было результатом десятилетий сионистского строительства поселений и стечения геополитических обстоятельств. Решение ООН о разделе Палестины 1947 года было принято во многом благодаря совпавшим интересам СССР (получить идейного союзника на Ближнем Востоке в пику Британии и Америке) и США (под давлением их собственной еврейской диаспоры). Война за независимость 1948–1949 годов привела к тому, что стороны конфликта обменялись сопоставимым по масштабу населением: более 700 тыс. арабов покинули территории, занятые Израилем, и примерно столько же евреев были изгнаны из арабских стран. Все это заложило экономическую структуру нового государства: аграрную и инженерно-ремонтную, оставшуюся после ухода британцев.

Уход от социалистической модели

Первое десятилетие независимости было тяжелым: высокая инфляция, крупный бюджетный дефицит, тяжелые военные расходы (в 1952 году до 37% бюджета уходило на оборону), безработица — на фоне того, что новоприбывшие профессора и ремесленники были вынуждены заниматься неквалифицированным трудом. Экономику вытягивали два источника: репарации от Германии (порядка 3,5 миллиарда марок) и продолжавшаяся помощь диаспоры — вместе они давали среднегодовой рост ВВП около 11%, правда во многом за счет низкой базы.

Экономика при этом оставалась глубоко социалистической: государственная промышленность, национализированные банки, колхозная модель в сельском хозяйстве, сильные профсоюзы. Три войны: 1956, 1967 и 1973 годов — лишь усиливали эту модель. Военные методы управления распространялись и на гражданскую экономику. Война Судного дня 1973 года и последовавшее нефтяное эмбарго ОПЕК обернулись для Израиля затяжным кризисом: национальная валюта несколько раз девальвировалась, в 1985 году была проведена денежная реформа с заменой старого шекеля на новый, а в 1984 году инфляция достигла 445% годовых.

Выходом стала жесткая структурная реформа 1985 года, разработанная при участии будущего вице-председателя ФРС США Стэнли Фишера и госсекретаря Джорджа Шульца: заморозка зарплат и цен, масштабная приватизация, свободная конвертация валюты, сокращение субсидий и импортных пошлин. Реформа сработала: инфляция упала до нескольких процентов и больше не поднималась выше этого уровня. Помог и демографический бонус: на рубеже 1980-х и 1990-х в Израиль репатриировался больше миллиона человек из СССР — квалифицированные специалисты, инженеры, врачи, составившие тогда почти шестую часть населения страны и принесшие с собой компетенции и новый потребительский спрос.

На пересечении либеральной реформы, советских эмигрантов и уже сложившейся привычки превращать военные разработки в гражданские продукты в 1990-е родился израильский технологический бум, который и сегодня определяет облик экономики Израиля.

Экономика услуг: как устроен Израиль сегодня

Если описывать сегодняшний Израиль одной фразой, это экономика мегаполиса, которая почему-то занимает территорию целой страны. У него устойчивый профицит торговли услугами, но дефицит торговли товарами — классическая структура крупного финансово-технологического города, но не целого государства. При этом еврейский «мегаполис» умудряется оставаться заметным экспортером сельскохозяйственной продукции — вопреки климату, в котором пригодны для обработки лишь 12% земли.

Экспорт услуг превышает экспорт товаров, а сама структура товарного экспорта неожиданна: помимо электроники, медикаментов, химии и военной техники, заметную долю составляют бриллианты — Израиль закупает необработанные алмазы и продает их обработанными в среднем втрое дороже, что превратило страну в один из мировых центров огранки.

Еще один контринтуитивный факт об израильской экономике касается иностранных инвестиций. Принято считать Израиль страной, максимально открытой глобальному капиталу, но по факту иностранные компании создают лишь около 12% ВВП (для сравнения, в среднем по Европе — 50%, в Японии — 33%), а прямые иностранные инвестиции — только 4% ВВП, что также ниже, чем в среднем по развитым странам.

При этом те же иностранные компании обеспечивают около 56% всех вложений в разработки (R&D). Получается парадокс: «нация стартапов» не так уж охотно инвестирует в собственные технологии сама, но чрезвычайно эффективно привлекает для этого чужой капитал. Именно поэтому объем инвестиций в разработки в стране остается одним из самых высоких в мире на душу населения, а сама израильская технологическая экосистема неофициально называется «цифровым куполом» — по аналогии с системой противоракетной обороны «Железный купол».

Банковская система устроена не менее необычно: пять местных банков делят между собой рынок, а иностранные практически отсутствуют — редчайший случай для развитой экономики. С одной стороны, это оборачивается низкой конкуренцией, технологической отсталостью и не самым дружелюбным сервисом (по крайней мере для тех, кто не говорит на иврите и не является давним резидентом). С другой — израильские банки, по данным последних лет, отчитываются одними из лучших финансовых показателей среди банковских систем развитого мира. Не самая эффективная модель оказывается одной из самых прибыльных, поскольку конкуренция ей не угрожает.

Есть у израильской экономики набор и менее лестных парадоксов. Плотность населения на застроенной территории сопоставима с Европой, при этом жилая площадь на человека — вдвое меньше, чем на Кипре или в Дании, а количество квартир на тысячу жителей заметно ниже среднеевропейского: строительное регулирование забюрократизировано настолько, что получение разрешения на застройку длится годами и тормозит рынок недвижимости, несмотря на устойчиво высокий спрос. Дорог тоже критически не хватает. В стране высоких технологий на километр дороги приходится в разы больше машин, чем в Германии, а пробки остаются рутиной. Тель-Авив по стоимости квадратного метра жилья в последние годы обходит Париж.

Еще один структурный парадокс касается военных расходов. Страна, которая формально воюет практически постоянно, тратит на оборону лишь несколько процентов ВВП и остается при этом крупным экспортером вооружений, занимая место в первой десятке мировых поставщиков оружия.

Инвестиционный бум — вопреки войне

Теракт 7 октября 2023 года, крупнейший в истории страны, дал старт целой серии войн, которые не заканчиваются уже третий год. Но их влияние на экономику Израиля выглядит парадоксальным и, на первый взгляд, плохо объяснимым.

Затраты на оборону, включая ответные операции в Газе, Ливане и Иране обошлись стране в сумму, эквивалентную 20% годового ВВП, или около 7% ВВП в пересчете на каждый год. По любым историческим меркам это огромная цифра. Для сравнения, ВВП США в кризис 2008–2009 годов сократился лишь на 4,2%, и при этом он запомнился как «Великая рецессия».

Макроэкономическая картина Израиля последних лет выглядит как умеренное процветание. Индекс Тель-Авивской биржи TA-125 с октября 2023 года вырос на 120%. Для сравнения, лондонский FTSE 100 за тот же период прибавил около 40%. Шекель, стоивший около 4 за доллар в начале конфликта, укрепился более чем на 30%, а в 2026 году несколько раз обновлял многолетние максимумы. Безработица не выросла, а снизилась — с 3,7% до около 3%. Инфляция c 3.3% упала до 1,6% и остается одной из самых низких в мире.

Государственный долг за эти годы вырос с примерно 60% до около 70% ВВП — показатель заметный, но не критический. В январе 2026 года Израиль разместил на внешнем рынке облигации на $6 млрд при спросе, превысившем $36 млрд — редкая демонстрация доверия рынка к стране, все еще формально находящейся в состоянии войны.

Это не чисто израильский феномен, и ему есть логичное объяснение: государственные расходы краткосрочно увеличивают, а не сокращают ВВП. Выплаты военнослужащим и оплата оборонных контрактов транслируются в потребление и сбережения. Примерно половина прироста госрасходов военных лет ушла именно в сбережения — отсюда и рост фондового рынка, и укрепление местной валюты, и даже ралли цен на недвижимость.

Настоящая цена войны — это отвлечение трудовых ресурсов от невоенной экономики. На пике конфликта около 20% трудоспособного населения Израиля оказалось отвлечено от обычной работы (мобилизация резервистов, эвакуация приграничных территорий, закрытие учебных заведений). Заметнее всего это ударило по строительству, снизив темпы ввода жилья и усилив дефицит жилой недвижимости. Совокупные потери «невоенной» части ВВП за счет такого отвлечения ресурсов за два с половиной года войны могли составить 15–16%. Иначе говоря, военные расходы маскируют ущерб, создавая обманчивое впечатление процветания. В более отдаленном будущем за это придется заплатить падением уровня жизни.

Куда движется экономика Израиля

Главный долгосрочный риск для израильской экономики — не Иран и не следующая война, а демография. Ультраортодоксальное население растет кратно быстрее светского: среднее число детей в религиозных семьях в несколько раз выше, чем в нерелигиозных. Значительная часть мужчин из таких многодетных семей традиционно посвящает себя религиозному обучению, а не оплачиваемой занятости, что оборачивается меньшими налоговыми поступлениями на растущую долю населения.

Второй структурный вызов — сильные элементы зарегулированной экономики, до сих пор сохраняющиеся в стране: длительные сроки согласования строительства, крупные инфраструктурные решения, сконцентрированные в руках государства, традиция назначать на руководящие должности в экономике отставных высокопоставленных военных. Это не является чем-то однозначно плохим — но объясняет, почему при всей мощи технологического сектора базовые вещи вроде строительства или дорог остаются для Израиля системной проблемой.

Третий фактор — политическая нестабильность, хотя и с понятной механикой. Пропорциональная система с низким барьером не дает ни одной партии победить в одиночку, и коалиции держатся на мелких партиях с узкими интересами и фактическим правом вето. Из-за этого Израиль не раз проходил через несколько раундов выборов подряд, и осенние выборы 2026 года — лишь очередной эпизод в этой вечной борьбе.

При этом базовые источники силы израильской экономики — компактность и управляемость (по сравнению с крупными экономиками), укорененная демократическая традиция (пусть и конфликтная внутри себя), историческая привычка превращать военные разработки в гражданские технологии, устойчивый профицит экспорта услуг и умение привлекать чужой капитал для финансирования собственных разработок — все это никуда не денется вне зависимости от того, чем закончится нынешнее обострение.

Несколько выводов для инвесторов

Во-первых, военный конфликт сам по себе — не повод автоматически считать, что страна непригодна для инвестиций. То, как рынок отреагирует на войну, определяется структурой конкретной экономики (устойчивость счета текущих операций, доля военных расходов, зависимость от сухопутной логистики), а не самим фактом боевых действий.

Во-вторых, стоит быть осторожнее с макропоказателями, которые растут именно благодаря военным расходам — они замещают «невоенную» часть экономики, которая в это время может стагнировать или сокращаться, но после окончания конфликта эта картина имеет свойство проявляться.

В-третьих, узкие банковские системы с низкой конкуренцией (как израильская) могут быть исключительно прибыльными, но эта же особенность делает их менее гибкими и более уязвимыми к регуляторным изменениям.

Если коротко, Израиль — редкий пример экономики, которая всерьез проверяет тезис о том, что важнее ресурсов и географии оказываются институты и человеческий капитал. Тезис этот не стоит возводить в абсолют — стране есть куда расти в части регулирования, демографического баланса и просто политической стабильности. Но как минимум для инвестора это повод оценивать страновой риск не по заголовкам о боевых действиях, а по структуре экономики, которая эти боевые действия переживает.

Если вы хотите обсудить, как учитывать геополитические и страновые риски при формировании инвестиционного портфеля, оставьте заявку — мы свяжемся с вами и расскажем о наших инвестиционных решениях.